Retrocross

Объявление

Люмия пишет:
- Прекрасная работа, генерал Хакс, - ещё никогда его звание не звучало так сладко, так подчеркнуто-заслуженно, как сейчас. Темная леди умела карать и хвалить, сегодня Армитажу досталось последнее, а Трауну… Трауну то, что осталось.
Она даже не стала поправлять его о гарантиях безопасности, в конце концов, он мог отвечать за своих людей. К коим Люмия не относилась. Сама женщина намеревалась разнообразить свой вечер очень личной беседой с чиссом… очень личное, настолько личной, насколько позволяла кибернетическая рука, сжимавшая ваши внутренности и пытающаяся выломать вам поясничные позвонки через брюшную полость.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Retrocross » Pick-Ups & Re-Shoots » [AU] Yesterdays keep stacking up and turning into years


[AU] Yesterdays keep stacking up and turning into years

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://savepic.su/7259429.jpg
[audio]http://pleer.com/tracks/9064020iK0K[/audio]

Yesterdays keep stacking up and turning into years

JAINA SOLO, POE DAMERON


Сиквел к [AU] Flyboys, flygirls & eagles

Знойный август 1919 года — почти целый год с конца Первой мировой. Почти целый год с конца эскадрильи Лафайет. Мир перевернулся на другой бок, вздохнул. А фермерские земли все те же, и рожь все та же, и кони в стойле — Черный, Эппл и Мэй — все такие же, только старше. Вот и По Дэмерон — все такой же. Только поля теперь зовут сильнее неба. Только Джейна Соло теперь, ведомая виной, распахивает каждое утро окна фермерского дома и раз за разом находит его спящим в узкой кладовой.
А вы говорите: «Война закончилась».
[icon]http://i83.fastpic.ru/big/2016/1023/29/62182dafa78995669cf56881e70e0e29.jpg[/icon][status]gambler[/status][sign][/sign]

Отредактировано Poe Dameron (23.10.2016 14:48:09)

+1

2

soundtrack

Когда пузырчатый ствол Webley & Scott M 1909 девятого калибра ударился о лакированную столешницу из карельской берёзы, новоназначенный глава отдела без названия MI-6 подполковник Хью Синклер сложил ненастоящие, картонные пальцы у переносицы, протёр запотевшие очки, шмыгнул орлиным носом и повторил, что Джейна не виновата.
Это «не виновата» говорил каждый, кому ни лень, когда Джейна подала в отставку. Мара, с медной сединой, настаивала на простых, понятных истинах, что всех не спасти, Люк витиевато прибавлял, что насильственным страстям — насильственный конец, даже Джейсен, ещё не оправившись от последствий собственного Судного дня, подтверждал, что Джейна — не виновата.
Ей нужно было проделать путь длиною в час и двадцать минут, к больнице святого Варфоломея, чтобы заглянуть в мутные, изломанные трещинами глаза По Дэмерона и вспомнить, как этот самый По Дэмерон, с парализованной правой рукой и одеколоном «жареное человеческое мясо», выкручивал руль своего покрашенного в чёрный самолёта.
Да, агент с кодовым именем Юн-Харла не пошёл против протокола, не предал страну и чётко выполнил приказ.
Джейне, впрочем, даже заходить к Дэмерону не надо. Лихорадочная дрожь становится неотделимым целым; чувство ненависти к себе — ложкой молока к утреннему чаю.
Некоторые грехи человек замолить не может.

Когда она засыпает, под первые крики петухов, то невольно думает о приобретённой роскоши, которую не купить ни швейцарским банком, ни Соловским поместьем — покой. Ферма полна тишины и размеренности, одинаковыми в узорах закатами и неотличимыми в цветах рассветами, не изменяющимися симптомами птичьего гриппа и колокольчика тележки мадам Тремельинни, потому что творог возят по средам, топлёное молоко — по четвергам, а почта идёт с запозданием в месяц.
В Ред Хуке никогда ничего не происходит, и потому редкие гости, в строгих военных мундирах и на роллс-ройсах, вызывают шквал негодования. Джейна отправляет всех восвояси двустволкой, потому что официальных допросов с Дэмерона хватило, а на новых нет ордена.
Она придумывает какую-то чушь про двоюродную кузину по троюродной тётке из Йоркшира, прижимает подкованным сапожком слухи и продолжает пожёвывать колос пшеницы, наблюдая за тем, как плавится маслом голубое солнце, стекая по синим дубовым ветвям.
В Ред Хуке ничего никогда не происходит, и на ферме Кеса Дэмерона продолжают скрипеть покрытые коррозией качели, вонять недокрашенный амбар и ссыпаться штукатуркой выкрашенный в горчично-жёлтый сарай с инвентарём. Иногда ночью люди здесь кричат, но соседи не обращают внимания.
Соседи, как и город, слишком далеко.

Джейне снится та ночь, одними пятнами и мозаикой калейдоскопа. И в детстве она любила забавные трубочки с зерном, а сейчас осколки соединяются в лужи крови и вздутые лиловые шрамы.
Ей снится ночь, утонувшая в банке с гуашью тьмы, снится отчаяние и безнадёжность. Снится папка, перевязанная двумя мотками бечёвки, снятся горящие, хрустальные глаза Дэмерона, снится Пава и добрый малый Капстан.
Ей снятся взрывы, огонь и белая сажа, а потом — вязкая Темза под тройным пирогом из туманов, а потом — Миссисипи в клейком вареве из серы.
Ей снятся встречи в жестяных коробках и расспросы, снится чёрный дым от аэроплана, снится небо над Ла-Маншем, в фанерных звёздах, обёрнутых фольгой.
Снятся шоколадки в фольге.
Снится Дэмерон в больничной палате.
Снятся письма от Джейсена.
В этих снах Джейна бежит, от самой себя и от чёткого приговора — виновна.

Иногда она думает — размышляет — как бы всё сложилось по-другому.
Что если бы она не купилась, то ложная информация не попала бы в штаб.
Что если бы она не доверилась Чёрному Лидеру, то он бы не вызвался прикрывать её.
Что если бы из-за неё Тино не отдал приказ, девять лётчиков были бы живы, а девять семей — сыты.
Что если бы она не играла в шпиона, По не лежал бы сейчас в кладовой и не стонал бы от снов других, где он — ястреб в клетке, боец под обломками, а шрамы ноют не ностальгией и повязки расходятся не соматически.
И Джейне приходится напоминать себе несколькими царапинами по запястью о том, что этого права — на догадки и предположения — она лишила себя давно.

Особенно когда в Ред Хуке бушует гроза.

— Опять без подушки? — спрашивает Джейна, не выпуская керосинку из ладоней. Керосинка ударяет по вискам, ручка разъедает кожу маслом, но ни о каком электричестве не может идти и речи, потому что они живут в Ред Хуке, город слишком далеко, а за выпуклыми окнами индиго — ливень с градом и три удара молнии подряд.
После войны Джейна не то чтобы начинает бояться молний, просто каждый раз ждёт, что за разъехавшимся небом пополам взорвётся нечто рядом, взорвётся и она сама.
— Я пыталась починить граммофон. У вас есть пластинки?
Интересно, сколько боли причиняет По каждое появление Джейны в дверях, а сколько — его шрамам?

[icon]https://pp.vk.me/c836429/v836429034/4dcf/Y0VMMqqr59s.jpg[/icon]

+2

3

    Дэмерон разучился кричать.
    Это первое, что он сделал тогда. Не то чтобы у него был выбор. Дэмерон разучился кричать, когда обнаружил, что отучиться чувствовать боль невозможно, а зычный голос сложно посадить. Когда-то давно, будто в прошлой жизни, ему казалось, что он умрет какой-нибудь героической смертью: прошьет своим бипланом дыру в цеппелине, или врежется во вражеский самолет, когда совсем заклинит пулемет, или прикроет собой друга. Во всех этих сценариях Дэмерон обязательно умирал, возносился на небеса и пребывал там от сих и до скончания времен.
    Пожалуй, его ошибка заключалась в том, что он не умер. Он действительно прикрыл собой друга, а потом был плен, а потом были пытки, а потом было спасение. Нигде в этой цепочке не нашлось места для его собственной смерти. Умерли все: Теммин, Антиллес, другие ребята. Джессика. Но только не По Дэмерон. О нет. По Дэмерон выжил, как и полагается чертовому американскому счастливчику, с которого все — как с гуся вода, не так ли?
    Достаточно скоро Дэмерон понял одну простую истину: невозможно выпытать у человека то, чего он попросту не знает, даже если убить всех его друзей. Некоторых — прямо на его глазах. Если сломать ему руку — дважды. Прижечь каленым железом. Снять пару ногтей. Оставить его наедине с пистолетом. По Дэмерон готов был отдать все, чтобы узнать, что конкретно он должен сказать, чтобы получить заветную пулю. Отдавать было нечего, информации у него не прибавлялось, шутки быстро закончились. Барабан револьвера был пуст.
    Дэмерон разучился кричать, поэтому когда ему снятся кошмары, он стонет сквозь сжатые зубы. Никто не знает, что конкретно ему снится: ни друг детства, арендующий часть земель под посевы, ни старый отцовский товарищ, заведующий единственным толковым баром на весь поселок, ни милая женщина, что привозит им молоко, ни Джейна, с двустволкой отваживающая с его собственности любых нежданных визитеров. Особенно о его кошмарах не должна знать Джейна! Поэтому он откровенно игнорирует любые ее вопросы, когда и если она решается что-то спрашивать.
    Кошмар держит Дэмерона крепко, как волкодав ощерившегося в отчаянии зверя, и треплет за загривок, все глубже вонзая клыки. Это значит, что сегодня будет плохой день. Голос Джейны откуда-то сверху мешается с пышными раскатами грома, как будто вновь вокруг разрываются снаряды, и пулемет четкой очередью: тра-та-та-та-та, та-та, та. Дэмерон резко открывает глаза, смотрит какое-то время перед собой, напряженный, пытающийся различить, реальность это или лишь новый виток снов. Рука на животе сжимает револьвер за дуло — он должен был его сдать еще пару лет назад, но сказал, что потерял. Его не проверяли. Это реальность.
    По знает, что в этом револьвере полный барабан пуль.
    Дэмерон облокачивается о стену, глухо стукаясь затылком о деревянные доски кладовой, и натягивает плед еще выше, чтобы Джейна не увидела револьвер. Он здесь не потому, что ветеран войны планирует им защищаться от невидимых врагов. Дуло под ладонью не успокаивает, если уж на то пошло — только нервирует еще больше. Нет. Револьвер здесь на тот случай, если Дэмерон все же решится. Но ему недостает отчаяния. Эскадрилье придется летать без своего командира еще какое-то время.
     — Некуда положить, — пожимает плечом он. За окном шумит дождь, но у Дэмерона все еще зычный голос. Пусть и хриплый со сна.
    Хорошо, что Джейна больше не спрашивает, почему он предпочитает спать именно здесь. Дэмерон не смог бы объяснить.
    Керосинка кидает отблески на внутренности кладовой. Когда-то отец трепетно хранил здесь все вещи, которые оставила после себя мама, но потом он умер, и теперь в этой кладовой Дэмерон хранит себя, плед, револьвер под половицей в углу. Себя, впрочем, иногда вынимает.
    — Пойдем.
    Он как может незаметно кладет револьвер на пол под пледом и тяжело поднимается, держась за дверной косяк, ногой двигает плед с револьвером под ним назад и медленно ступает наружу из своего мирка, сузившегося до деревянной коробки метр на два. «Parce que c’est un piège mortel». Только вот не летающий. О полетах он может больше не беспокоиться.
    Дэмерон практически не щурится. Удивительно, как быстро ко всему привыкаешь. Он знает этот дом как свои пять пальцев. Гостиная, кухня, столовая и кабинет отца на первом этаже, все спальни на втором. В подвале погреб, под крышей чердак, за окном — просторный двор. Ручей в ста с лишним ярдах от дома. Достаточно глубокий и широкий, чтобы в нем можно было купаться. Недокрашенный амбар, в котором когда-то держали овец и коней, потом — технику и коней. Горчичный сарай с инвентарем. Дэмерон знает это все с самого детства, поэтому ему легко ориентироваться, даже если четкость зрения подводит. Совсем подводит.
    Он идет в кабинет отца молча. Открывает низкий шкафчик слева от двери: пластинок там не очень много. Отец покупал их до самой смерти, пока не сломался граммофон, но они были дорогими, а отец — занятым. Это Дэмерон получает деньги с аренды земли и отдает немного черному парню, который ухаживает за лошадьми, вместо того, чтобы заниматься хозяйством сам. Парня зовут Финн. Дэмерону нравится это имя. Он не уверен, что парня действительно так зовут.
    Дэмерон открывает шкафчик, садится прямо на пол рядом с ним, потому что знает: это займет какое-то время. Пластинки, в отличие от дома, он наизусть не знает. На ощупь они тоже не отличаются. Приходится подносить поближе к глазам или щуриться, силясь прочитать тоненькие буквы на корешках в свете керосинки или буквы побольше на обложках — с ними проще. Еще бы руки не тряслись так. Одна пластинка, вторая, третья. Всего их семь. Отец слушал по кругу, и они никогда ему не надоедали. Дэмерон не помнит даже, когда последний раз слышал хоть одну. Его мало что интересовало после войны. Хотелось забиться в кладовую и остаться там навсегда. Джейна помешала.
    Где-то очень глубоко в душе Дэмерон ей благодарен.

soundtrack

    Пластинку Дэмерон отдает Джейне. У нее лучше получится управиться с граммофоном, да и неохота ему возиться. Он купил пластинку Луизианской Пятерки, когда заметил, что Джейна стала колдовать над граммофоном. Наверное, это такой особый способ сказать спасибо, не произнося при этом ни слова. Дэмерон падает на диван в гостиной. Знакомый запах обволакивает его и успокаивает. Из граммофона начинает литься веселый джаз.
    Дэмерон невольно возвращается мыслями к револьверу в кладовой. Надо спрятать его под половицу. Не хочет он, чтобы Джейна видела или знала. Дэмерон зябко кутается в шерстяную кофту, из которой не вылезает уже, кажется, вечность. У него волосы отросли кучерявые и борода, да и одежда эта сельская, не то что форма — совсем не похоже на того улыбчивого, начищенного и сияющего как медный пятак кадета, которым он был всего пару лет назад. Уж тот-то парень не стал бы хранить револьвер под половицей.
    Джейна похожа на мыльное пятно, и Дэмерон смотрит куда-то сквозь нее, бросив попытки сфокусировать взгляд.
     — Не спалось? — спрашивает он. К сожалению, у мыльного пятна слишком неразличимые черты, чтобы можно было разобрать, осунулась ли Джейна или, наоборот, бодра. Дэмерон спрашивает наугад. Он много чего делает наугад последнее время. — Спасибо, что разбудила.
    Он действительно благодарен. Джейна вытянула его из очередного кошмара, который уже и не вспомнишь. Самое странное, и Дэмерон все силится понять, почему так: он ее не винит. Он не винит вообще никого, даже в кошмарах, когда ужас рвется из подсознанки наружу. Никто не виноват.
    От этого только тяжелее.
     — На разрыв снаряда похоже, — задумчиво говорит он, когда следом за очередной молнией раскатывается гром, врываясь в джазовый ритм и мешая ноты. Сползает ниже на диване и прикрывает глаза, дышит глубоко. — Или на выстрел.
[icon]http://i83.fastpic.ru/big/2016/1023/29/62182dafa78995669cf56881e70e0e29.jpg[/icon][status]gambler[/status][sign][/sign]

Отредактировано Poe Dameron (23.10.2016 14:47:30)

+2

4

+

Тогда, когда в Ротэрхемском поместье насчитывалось двести тридцать пять слуг, газеты гладились по утрам утюжком, а затянутый под шею дворецкий мистер Бейли, шатающийся пингвином, активно шпынял зафлиртовавшихся гувернанток, отец заказал пороху. Джейсен и Энакин пытались продраться в закрытую на семь замком дверь, потом решили лезть через чердак. Пахло лимонными пряниками, пихтой и корицей в мандаринах. Джейна и отец клеили цветную бумажку, прилаживали фитили и делали фейерверки.
Кажется, мать тогда почти сплавила их обоих в Новую Зеландию, потому что фейерверки взорвались не так, подпалили дуб возрастом в несколько сотен лет и причёску тётушки Винтер из Орегона.
Через два месяца Джейна повторила эксперимент в пансионате Стовера и выгнали её не только с позором, а выписным чеком на пару-тройку сотен фунтов. Тогда в её всамделишно решили отправить на конец света, и под ночь Джейна сбежала, укрывшись за чемоданами в отъезжающим экипаже облысевшей тётушки Винтер.

Но она всегда помнила, как неправильно взрывались хлопушки, как набухали, словно от воды, тужились, пужились, и разрывались фантиками. Как оседала гарь на подушечках, как бешено стучалось сердце, как тянуло подойти поближе и посмотреть.

Наверное, Бог (но Джейна никогда не верила в Бога и зевала на мессах) создал её такой, без чувства осознания, без понятия границ, без самосохранения.
Только Джейна этим самым задевает не себя, а Дэмерона, тянется к нему и раз из раза и перед его носом взрывает хлопушки.
— Немного, — соглашается она наконец, — выстрелы глухие, тупое эхо. Здесь слишком длинно.
Романтика из неё тоже не вышло.

— Сон снился, — Джейна отвечает невпопад, витиевато, в таком порядке, который устанавливает сама, и нисколько не жалеет. — Хороший.
Поэтому она и сосчитала до трёх, поэтому раскорябала локоть в мясо, поэтому не спит сейчас. Джейна много чего не заслужила в этой жизни, и спокойные ночи, в которых у радуги есть конец, есть место нужное и понятное, тем более.
Она прилаживает иглу, поддержанную спицей с венчика для взбивки, проверяет, подходит ли в качестве держателя опаленный кусок деревянной линейки, и граммофон тарахтит, скрежечет, воет, но за помехами есть музыка.
Свободная и ритмичная, от неё, может быть, хочется плясать. Сейчас пляшут все, оголяя ноги по колено, отстукивая выложенными стразами каблуками, чарльстон и польку, газеты пишут о какой-то Бейкер, а для Джейны это слишком далеко.
Иногда — крайне редко — ей хочется закричать. Объяснить Дэмерону, что она не знала.
Не имела понятия.
Рассказать, как по её венам проводили ток. Дэмерон видел, не ток, конечно, но ожоги, тянущиеся приплющенными полосками.
Поведать, что и её подставило руководство, вынудило сделать добровольную жертву. Поиграть в высших, вместо войны указать пальчиком, кому могилу рыть.

Джейна знает, что ни фунта не стоят её инсинуации. Могла догадаться, могла понять, могла стать умнее.

Лучше бы она умерла.

Потому что они ушли. Ушли все.
И Дэмерона здесь нет. Видно — он лежит скрючившись, тряпичной куклой, даже не нюхает кокаин, а по глазам бельмится, расплывается, не осознает. Порою он бездумно ходит, натыкаясь в углы, забывает простейшие истины и разговаривает сам с собою вслух.
Джейна кокаин нюхает, держит в перламутровой пудренице с мозаичной крышечкой, самой дорогой вещи на ферме. Мир красочнее не становится, но проясняется разум. Рёбра не врезаются в лёгкие и дышать становится едва легче.
Может, кто-то скажет, что она обзавелась зависимостью, но два раза в день — не так уж и много.
Она же, в конце концов, мать её, графиня. У неё деньги есть.

Ей стоит уехать, оставить По Дэмерона на попечение приезжей хвостатой смешной девочке из Канзаса, или не-совсем Финну (наводила справки, не стала озвучивать), или отправить телеграмму Мирте и попросить побыть здесь.
Что-то каждый раз её удерживает, и даже письмо, свежее, на тиснённой, рельефной кремовой бумаге, с вензелями, не может выдернуть её отсюда.

Она уверяет себя, что нужна Дэмерону.
Это не так.
Но он ей нужен.

+

Граммофон вновь заедает, Джейна смачно ругается, только айкает и оркает, потому что акцент не пропадает. Вместо венчика она приматывает две иглы для выделки шерсти, разбирает аккуратные стопочки, выуживает пластинку, ставит.
Они молчат, молчат всегда, потому что говорит за них эта ферма, гроза, на худой конец. На уроках философии её пичкали бредом на тему ответов, не нуждающихся в вопросах, и вопросах, которые не требует ответов, а здесь ничего не нужно. Только тишина.
— На следующей неделе, — кощунственно прерывает она буйство природы, — приедет какая-то проверка. Санинспекция, проверка сельских хозяйств.
Заканчивает комкать письмо и начинает рвать на мелкие кусочки.
Ветер врезается в окно, взрывается китайским порохом, ливень превращается в потоп.[icon]https://pp.vk.me/c836429/v836429034/4dcf/Y0VMMqqr59s.jpg[/icon]

+2

5

    Дэмерон устраивается на диване, словно крайне неловкий кот: падает в какой-то момент на левый бок, подтягивает ноги к себе, укладывает правую руку так, чтобы ныла как можно меньше. Непогода за окном расходится. За Джейной он смотрит краем глаза, когда та попадает в его поле зрения, лишь примерно различая, что она делает, и скорее догадывается, чем видит, что ее слова — ложь. Как только сдает зрение, очень здорово усиливается слух.
    Наверное, им стоит об этом поговорить. Не о громе, который похож или не похож на выстрелы (в голове у Дэмерона всегда кто-нибудь стреляет), и не о граммофоне, и не обо снах. О притворстве. О том, почему Джейна не поедет домой или не займется чем-то более продуктивным, чем домоседство вместе с ним. В конце концов, не то чтобы она ему чего-то должна. Дэмерон так не думает. С чего бы?
    У него ничего не болит, кроме, пожалуй, головы — метафорической, фантомной болью. Рука правая в непогоду ноет, да и черт с ней, с рукой. Не повод англичанке голубых кровей прозябать на ферме, когда за окном есть целый мир, теперь наконец-то свободный от войны. Там есть, чем заняться, Дэмерон уверен.
    Ничего из этого он не произносит вслух.
     — Мм, — Дэмерон абсолютно уверен, что эта инспекция заявится на порог только к нему. Как обычно.
    Дождь хлещет по окнам, как будто они в Ноевом ковчеге. Последние твари на земле. Дэмерон морщится от ноющей боли, переворачивается на спину и вытягивает ноги, прижимая левой правую руку к груди. Смотрит куда-то по диагонали в стык стены и потолка. Граммофон заедает. Слова Джейны не идут у него из головы.
    Трудно вспомнить, что когда-то они могли поговорить нормально. Разломить плитку шоколада пополам, свесить ноги с крыши ангара, смотреть на солнце и болтать. Джейна рассказывала о буйном детстве, Дэмерон травил байки из американского летного училища. Кругом разрывалась война, но было хорошо, а обещалось — еще лучше. Там, в будущем без войны.
    И вот, будущее без войны наступило.
     — Как ты узнала, где меня искать?
    Дэмерон делает усилие над собой. Голос звучит ровно, почти так же, как у удалого пилота эскадрильи Лафайет на просторах Франции. Он лежит, закрыв глаза, и выглядит бесконечно усталым, но не сонным. Пальцами выстукивает музыкальный ритм на плече правой руки, не допуская ни единой ошибки. Дэмерон вообще-то не силен в музыкальной грамоте, сольфеджио и всем остальном. Просто слух стал действительно острым.
    Когда он уехал домой, то никому не оставлял координат. Сказать прямо, их и оставлять-то было некому: все, кто был бы заинтересован, умерли. Увидеться с Джейной же перед самым отъездом Дэмерон просто не смог. Пообещал себе, что напишет ей письмо. Отдаст Тино — пусть передаст. А если не так, то королевский почтамт Англии уж разберется, как его доставить.
    Кажется, с письмом тоже как-то не заладилось. Руки тряслись, он сердился.
    У Дэмерона и в мыслях не было скрываться намеренно, разумеется. Поэтому ему не составило труда в свое время пустить Джейну в дом, делиться с ней едой и всем необходимым, даже провести краткую экскурсию по окрестностям — на всякий случай. Первым Дэмерон показал ей бар. Внутрь не заходил. Вторым — дорогу до больницы. Третьей стала церковь. Он был настолько радушен, насколько это возможно в его состоянии. Но прошло уже много времени, и ему так и не удалось узнать ответы на все вопросы, связанные с ее приездом.
     — Я думал, у тебя будут свои дела в Англии после войны. Жених, дом, дети, еще что-нибудь, — тем же ровным голосом продолжает Дэмерон. — Более важные дела.

[icon]http://i83.fastpic.ru/big/2016/1023/29/62182dafa78995669cf56881e70e0e29.jpg[/icon][status]gambler[/status][sign][/sign]

Отредактировано Poe Dameron (23.10.2016 15:49:54)

+1

6

Как в самом настоящем романе сестёр Бронте, Джейна очень литературно сошла на берег с парохода, перехватывая ручку саквояжа, не менее литературно поправила поля шляпки и поймала кэб. Такси, то есть, здесь такси.
Редхук тоже был бумажным, книжным, в чернильных строчках, только твеновских. Со зданий спадали яичные скорлупки краски, в церкви собирали подписи для петиции, помогали вдовам. Здесь пахло свободой и злаками, а дома воняло гарью.
Небо, безусловно, было таким же, только созвездия новые, но для Джейны и закаты смотрелись иначе. Порванными в бахрому и с волдырями.
Дни, ночи, недели и месяцы слились в одну непрекращающуюся рутину, и, если и когда-нибудь в потайном кармашке лежали билеты назад, на паром, срок годности давно истёк.
У Джейны тоже гарантийный штамп закончился.

Она перестала думать прямо и осознанно, цельными развёрнутыми предложениями, одними обрывочными кусками, и, ради вожаков коровьих стад и двустволок с калибром 4.16, Дэмерон, не поднимай ты тему! Рано или поздно всплывёт сама, и поздно настало, а Джейна не может сказать.
Она похудела, сильно, перестала стричь волосы по плечи, румяниться, выпрямлять спину. Могла облизывать пальцы, грызть кукурузу немытыми руками и не смывать смазочное масло на ночь. Лея бы возопила, и даже Хан мог придти в неистовство — в ней остались призрачные волокна и катышки, вот и вся вам Джейна Соло, награждённая тремя медалями Соединённого Королевства и герой войны.
Джейна прислоняется к стене, теребит пухлые обои, смотрит на расползшееся пятно плесени. На обоях гортензии и герань, и похожи они, честно говоря, на самую что ни на есть дешёвую туалетную бумагу. Граммофон порою заедает, потом идёт гром, затем глазам больно от вспышки; Джейна ритмично подправляет иглу, что-то вертит, подцепляет вилкой и пускает пластинку снова, по кругу.
От разговора бежать не хочется — устала наповал.
— Ты говорил о ферме, — признаётся она, протирая красные уголки глаз, — говорил о месте, где вырос. Помнила фамилию. В октябре залезла в архив, перелопатила двадцать шесть журналов, потом угрожала скалкой в департаменте клеркам «Уайт Стар Лайна», приехала, угрожала стойке администрации в отеле, залезла в ещё один архив, нашла счёт пятилетней давности за электричество, приехала в Редхук и нашла. 

Джейна подгибает ноги в холщовых брюках, потому что давно одевается по-мужски, отползает в тень и хрипло смеётся. Шрам на боку начинает ныть, психосоматически (она же с образованием, верно?) расходиться, а Джейна все хрипит.
— Жених! Он же принц, чтоб тебя дьявол поджарил блинчиком. Ну, — тут же оговаривается она, перебирая серпантин бумажек, — не полностью настоящий, но королевская кровь. Представляю неудержимую радость и почести датского двора, когда один из адмиралов и послов привезёт британскую шпионку.
Она молчит дальше, потому что письмо от того самого адмирала и посла только что порвала, толком и не прочитав.
— Я сказала «нет», конец истории.
Любовь, как и в романах сестёр Бронте, может быть настоящей и доступной всем, только в романах всё чуточку лучше, нежели в жизни.

Дэмерон не задаёт вопросов главных, а они так и висят. Джейна тоже задаёт их себе, ответов не находит, но пытается подобрать слова, наивнимательнейшим образом рассортировывая пластинки и наблюдая за мигающей лампочкой. Разряд молнии — и кабинет погружается во мрак.
Джейна не верит в Бога, а он в неё, похоже, тоже.
— Я тогда подала в отставку. Не из-за товарищей, и не из-за того, что все разуверяли в вине. Нас учат признавать, что смерть — это естественный отбор и простая необходимость. Долг. Я ушла потому, что меня не предупредили и подставили. У меня руки не по локоть, но в крови, а тогда я поняла, что дальше будет больше. Подстав, моих оговорок, поломанных судеб и лицемерного патриотизма.
И не совсем то, чтобы Джейна разочаровалась в своей стране, или в MI-6, или в агентстве, скорее, в людях и в себе.
— А потом, ну, я сбежала. Когда я ехала сюда, в Редхук, то была уверена, что меня гнало чувство вины. Мол, там же Дэмерон, я помочь должна, рядом быть, грехи искупить. Только чёрта с два я должна и чёрта с два осталась бы так. Это я сейчас понимаю, что я хотела заново начать. Ради себя осталась здесь.
Рукой она нащупывает фантик из фольги. Шоколад Джейна не ест давно, потому что дорого и кризис, и не хочется.
— Ещё, как-никак, могу заботиться о тебе. Не потому, что должна. Не из-за вины, не ради себя, не для тебя, а просто, потому что ты был другом. Друзей... даже бывших... бросать нельзя.
Всё звучит искусственно, натаскано, пластиково, но Джейна говорит от всего сердца.

Разве что сердце у неё точно такое же, искусственное, пластиковое и ненастоящее.
[icon]https://pp.vk.me/c836429/v836429034/4dcf/Y0VMMqqr59s.jpg[/icon]

+1

7

    Разумеется. Ферма и фамилия — достаточно информации для того, чтобы отыскать его, особенно если Джейна задалась этой целью всерьез. Теперь все выглядит не так удивительно, или Дэмерон уже просто не хочет копаться в этом и думать. Раньше бы он непременно расспросил ее. Сейчас ему достаточно и этого ответа, путанного и неполного.
     — Как скажешь, — эхом отзывается он на ее конец истории.
    Видимо, у Джейны и в самом деле нет более важных дел, чем торчать здесь. Дэмерон не совсем понимает, зачем ей менять сытую, теплую, устроенную жизнь там на существование здесь. Ему греют душу родные поля, да и то — не огонь, а так, угольки на донце. Время яркого пламени, высоких надежд, яркой мечты ушло в прошлое. Осталось все остальное: темнота, холод, кошмары, револьвер, проверки. Что здесь греет душу Джейне?
    С прикрытыми глазами на удобном, вдоль и поперек изученном диване Дэмерон начинает проваливаться в сон. Не сразу, а вспышками: сознание то гаснет, то зажигается вновь, улавливая обрывки фраз, неумело пристраивая их в рассказ, стараясь понять. Даже гром за окном и музыка совсем рядом не тревожат его, хотя он хмурится в полудреме. Слушает, пусть и урывками. Вот оно как. Чувство вины. Должна — не должна. Не должна, конечно, но Дэмерон не решается прервать монолог. Он не любит, когда люди испытывают чувство жалости к нему, думают, что что-то ему должны просто потому, что ему повезло чуть меньше, чем им. Думают, что он не справляется.
    Он все еще здесь, не так ли? Хотя револьвер заряжен.
    Дэмерон вдруг улыбается чуть сонно, но не от мыслей о револьвере. От слов Джейны: «Ради себя осталась здесь». Когда ради себя — это правильно. Когда ради себя — это он может понять. И отказ забывать дружбу — тоже может. И он улыбается этому, может, всего лишь пару секунд, но искренне и открыто, как в старые добрые времена. Потом улыбка гаснет, и он вновь хмурится, крепче прижимая согнутую правую руку к себе, и ему снится цеппелин в темном грозовом небе, и тучи, из-за которых не видно ни неба, ни вражеских самолетов. Вокруг темнота и джаз.

***

    Умытые дождем поля хрустят от свежести, высокие колосья чуть пригибаются под тяжестью излившейся на них под утро воды. Когда-то Дэмерон мог часами бороздить их, один или с друзьями, потому что ему нравилось невыносимое чувство свободы и единения с природой. Даже когда он уезжал, то провел в поле часа три, наедине с собой и своими мыслями. И вот он приехал обратно, и хотя какая-то его часть — старая и истрепанная — по-прежнему нежно любит родные места, теперь Джейне приходится выгонять его на улицу едва ли не силой.
    Дэмерон не проявляет особого энтузиазма, считает всю затею глупой, десять раз говорит ей:
     — Я давно не сидел в седле, брось, давай я лучше здесь посижу, — имея в виду крыльцо или, еще лучше, кухню в доме.
    Но при этом отпирается так вяло, что в конце концов оказывается верхом на Черном, и пути назад уже нет. Он действительно давно не сидел в седле. До этого Джейне удалось затащить его на конную прогулку всего один раз, да и та продлилась всего минут пятнадцать. В тот раз его трясло, когда он слез, но что-то особенное читалось в его лице, чего нельзя было вызвать никаким иным способом. В этот раз он держится в седле чуть увереннее, одну руку положив на луку, а второй придерживая поводья, но ориентироваться в пространстве ему это не помогает. Хотя Черный и чрезвычайно умный конь, Дэмерон больше не чувствует себя уютно, сидя верхом, какие бы приятные воспоминания это в нем ни будило.
    Он чувствует себя беспомощно.
     — Слушай, — Дэмерон сосредоточенно смотрит перед собой, слова даются ему с трудом. Как будто стоит ему отвлечься на диалог, и он тут же окажется под копытами собственного коня. — Про друзей.
    Он пытается заставить себя расслабиться, потому что знает: лошади чувствуют такие вещи. Одновременно с этим апатия подкрадывается тихо и незаметно, и Дэмерону приходится бороться еще и с ней. Нет, ему не должно быть все равно. Он обожал верховую езду. Обожал!
     — Они не бывают бывшими.
    Черный несет его спокойно, и колосья холодят ноги под нежарким утренним солнцем, оставляя крупные капли на ковбойских сапогах. Время идет, Дэмерон так и не чувствует себя лучше в седле. Но какое-то странное, энергично-тревожное чувство вновь поселяется в его груди, и он не может разобраться, к чему оно и отчего. Живое и крайне разумное создание, грациозно катающее его на собственной спине, вызывает не то ощущение полной беспомощности, не то желание довериться. Последнее Дэмерон сделать не может.
    И вряд ли уже сможет.
     — Они бывают только настоящими, — Дэмерон движется в такт шагам коня, это немного успокаивает, но недостаточно, чтобы его речь звучала свободно и раскованно. — Или нет.
    Он по наитию аккуратно тянет за поводья, заставляя Черного остановиться. Они почти у самого края их поля. Дальше идут чужие угодья, лес. Солнце лениво тянет лучи к земле. Небо чистое-чистое. В таком бы только и летать. Дэмерон поднимает взгляд наверх, щурится.
     — Если я не жалею о случившемся, то и тебе не стоит, — уже чуть более расслабленно говорит он. Сидеть верхом на стоящем коне Дэмерон еще способен. — Все знали, на что шли. Я знал. Я все еще жив, — он замолкает, думая, стоит ли продолжать. Потом решается, но говорит тихо, как будто не уверен, что хочет, чтобы Джейна его услышала: — Иногда я думаю, что зря. Но не могу решиться. И подвести друга.

[icon]http://i83.fastpic.ru/big/2016/1023/29/62182dafa78995669cf56881e70e0e29.jpg[/icon][status]gambler[/status][sign][/sign]

Отредактировано Poe Dameron (05.11.2016 23:06:23)

+2

8

soundtrack

Тот вечер Джейна силится забыть, обернуть в шершавую картонную бумагу и убрать на полку высотой в три фута, за банку с дождевыми червями и хронологически разложенные крючки. На рыбалку здесь отправляются в неизменно ядовито-неоновых розовых сапогах в салатовую крапинку, на размера три больше собственного, порицают Гудзон мелководьем и костистыми осётрами, а Джейна на рыбалку пытается вытащить Дэмерона, и выходит плохо.
Зато весь Редхук теперь знает, что у йоркширских девиц охота на рыб в голове вырисовывается картинкой лодки, копья наперевес и корзинкой для пикника.
Не то чтобы Джейна действительно воображала поплыть на каменистый откос вёслами и после заката. Бутерброды с огурцом и настойка из одуванчиков были, между делом, неплохими.

О конных прогулках у йоркширских девиц познания чуть шире.

Джейна сидит по-мужски и без платья, потому что все давно сидят по-мужски и в холщовых брюках. Правым глазом она следит, чтобы Чёрный не сбросил горе-наездника, чтобы не порывался вперёд, и готова в любой момент замедлиться на Зорьке (по тёмным каналом привёл в подарок месяц к ряду старый русский друг, коммунист от звёзд), но не требуется.
Джейна молчит. Исповеди она прерывать не привыкла, а у По исповеди именно такие. Отрывистые и очень честные.
Ей бы тоже так хотелось, но она молчит.

— Я рада, — говорит она наконец, когда Зорька почти давит соседских облезлых мальчишек. Срывает колосок, жуёт. — Правда рада. Что осталась.
Ей так странно, на природе, вдали от кованных арок поместья, вдали от паровых городов, вдали от людей. Странно, потому что здесь Джейна перестаёт заводить будильник, а напольные часы сломались давно, и стрелки застыли. Она даже в календарь не смотрит.
В Редхуке времени нет.
— И что мы друзья.

Нельзя сказать, что Джейне не нравится падать в эту кроличью нору. Нельзя сказать, что она против потащить Дэмерона за собой.

Она вдруг смотрит на По, смотрит, какой он взъёрошенный, воробушек, как у глаз у него морщины, и щетина, и что ему, в общем-то, за тридцать. И Джейна понимает, почему По — настоящий герой. Её такому не учили и не говорили, только жестянки и медали говорили изучать.
У По есть сердце. Большое такое. Без жестянок. И сейчас, в погоне за солнцем, Джейна узнаёт.
Вспоминает.
Что такое дружба в небесах — даже если небо падаёт на землю.

***

Джейна сидит, скрестив ноги по-турецки, и достопочтимая многонаграждённая графиня Ротерхэмская Лея была бы в ужасе, заприметив дочь чумазой, в мужских брюках в гусиную лапку и без нижнего платья. Джейна утирает щёку, щурится и жадно раздувает ноздри. Запах бензина будоражит рёбра, будоражит память, разбавляет тёпло-цитрусовую картину из амбара.
Она находит старый литейный станок, с металлическими пластинами в буквах. Спросить у По Джейна пока не решается, но пока покупает двух перепелов на рынке, развязывается костяной язык, она что-то бурчит миссис Уэлк про типографию, а та, посудачив о старшей дочери Блейков, красотке Сью, сбежавшей в Бруклин на подмостки кабаре, шёпотом и воровато сообщает о давнишних попытках статридцатилетнего Баррингтона Клеменса печатать здесь газету Редхука литейными монументальными пластами. Джейна соглашается в одном — назвать своего ребёнка Баррингтоном могут только взаправдашние садисты.

В узком, похляцанном проёме и двух стогах сена по бокам, Редхук кажется ненастоящей глянцевой картинкой с открытки. С него бы, в самом деле, рисовать поздравительные карточки, приписывать индейку и рассылать с рецептами. В пальцах ломается чёрствый двухнедельный хлеб с отрубями, кукурузная трава плывёт голубым, и небо переворачивается с полями, порастает мхом и выбоинами в камешках, а потом всё плюхается таким, сероватым всплеском и кругами воды. Идут в розовых резиновых сапогах с рыбалки, покачивая связками осётров, отводят вороных коней, и бока у них впервые кажутся Джейне не багряными, а в апельсинах.
Яблоках, конечно. Яблоках.

Джейна проводит ладошкой по прессу станка, пачкает большим пальцем, закручивает канистру и выходит из сарая. Крыша сползает ещё на полдюйма, штукатурка горчицей отпадает.
В «Лафайте» тоже отпадала, но была в цвет облаков.

Вчера, когда она брала корзинку щавеля и букет пастернака, курносая Марианна предложила ей шоколадку.
Большую такую, холодную, с отпечатанным миндалём. Марианна всегда смотрелась так, что вот-вот разревётся. Джейна сунула ей шишку в серебряных блёстках (нашла под антресолью, среди деревянных ангелочков на ёлку и Евангелие от Лукки, почёркнутое угольным карандашём) и сбежала, а шоколадку выплюнула у обочины.
Редкостная дрянь на вкус.

Закрывая дверь амбара, Джейна думает, насколько разозлится Дэмерон, узнав, что теперь обрыла она и заброшенные постройки фермы.
Дэмерон не злится на неё даже за разбитые тарелки в васильках. Почти.

***

soundtrack

— У меня есть новость.
Заканчивается август, проходит середина сентября, и бабье лето врывается в Редхук тонюсенькими паутинками в привычных каплях росы. Деревья здесь ещё не опадают, только клёны горят пожаром, и оттого чудится, что лето поймано в ловушку сна. Такой лабиринт она покупает у заезжего первопоселенца Пунка. Пунк смуглый, морщинистый, в одежде на европейский лад, но Джейна всё ждёт, что он снимет котелок, раскрасит всё лицо пигментом и обзовёт продажу сувениров в саквояже театральным актом. Пунк уезжает, а Джейне говорят, что настоящее его имя «Пушистая Медвежья Лапа». Свирепый, зато добряк.
Два ловца Джейна вешает над диваном По. Ещё два разбирает и вплетает перья, колокольчики, бусинки в кудри, звенит и чихает. На счёту в банке числится двести долларов и пятьдесят центов, и ей бы написать родителям, попросить деньжат, но руки как-то не доходят.
Письма на рельефной бумаге, в сургучных печатях и датской маркой с фрегатом не приходят.
Ей почти не жаль.

Граммофон продолжает шуршать, шуметь, хрипеть и подскакивать, но сейчас игла (которую заменяет конструкция из гвоздей) почти не заедает.

В Йоркшире под осень природа умирает, а Миссельская пустошь мёртвая всегда. Ни одного деревца, одни вересковые заросли. И ветер воет волком по ночам.
— Мы открываем шоколадную фабрику.
Джейна говорит это просто, засунув ладони в два кармана комбинезона из джерси (вроде, Дэмерон влезал в него, когда ему было пятнадцать), на скулах у неё взамен румян гарь, а перышки покрыты копотью. Бусинки стучат друг о друга, и позади Джейны ландшафт отражается эхом в лужах после ливня с грозой. Пасторалью здесь и не пахнет, только урожаем картошки и рябиной.
И летом, которое никак не хочет уходить. Ржут лошади — забыла насыпать овёс с отрубями, должно было с час назад.

Недели две назад Джейна снова пыталась вытащить Дэмерона гулять, на лошади, но тот сослался на головную боль. Она поверила, отправилась к Марианне, и снова плевалась шоколадом. Притащила домой полмешка морковки и столько же свёклы.
В руках у Джейны содранный кусок обоев, со второго этажа, в уютную болотную полоску, весь исписан вычислениями, процентами, слоганами и криворукими картинками, и вся бумажка в чернильных пятнах, но держит её Джейна так, словно мнёт карту сокровищ.
Со станком она всё ещё не разобралась, но обязательно починит, приладит железо и бетоном зальёт глинянный макет, и станок снова будет печатать, тяжёло и со скрипом на пару вёрст. Рисовать она умеет слоника, вид сзади с хвостиком, ушами, и хоботом вверх, но По разберётся. Полоски на аэроплане у него кривились не особо, если оба глаза закрыть, то даже ровно.
— Налоги платить не будем как ветераны войны.
Джейна уже давно не говорит повелительно-восклицательными предложениями и побудительными знаками вопроса, но сейчас, под сенью пожара клёнов, рябины и картофельных полей, она ждёт.
Ждёт, что Дэмерон скажет «да».

Джейна помнит, что друзей бывших не бывает. Может, с мечтами также.
Может, нет.
[icon]https://pp.vk.me/c836429/v836429034/4dcf/Y0VMMqqr59s.jpg[/icon]

+3

9

    Солнце стелет лучи над полями, разглаживает ласковой рукой, и воздух медленно наполняется дневным теплом. Оно волнами прокатывается, словно неутомимый прибой. Дэмерон продолжает смотреть в небо. Сердце щемит от мысли, что когда-то он сидел на Черном так же и смотрел в небо так же, и его душа рвалась туда, а он сам — за океан. Отец однажды сказал одну вещь, которую он не понял и был уверен, что не поймет никогда.
    Все однажды возвращается к земле.
    Теплые бока Черного под коленями раздуваются, конь мерно дышит. Дэмерон ведет рукой тому по шее, и короткая жесткая шерсть приятна на ощупь. Больше никаких деревянных птичьих боков, теперь разве что такие — лошадиные. Когда-то ему стало этого недостаточно. Теперь хорошо уже и то, что он может просто сидеть в седле.
    Дэмерон берется за поводья, разворачивает Черного обратно, к дому — ну или туда, где, ему кажется, находится дом. У горизонта размытые пятна. Он не вглядывается. Черный идет мерным шагом, Дэмерон покачивается в седле, и тепло продолжает накатывать волнами, полузабытое и почти чужое. По пути до дома он не произносит ни слова и даже не смотрит на Джейну, погруженный глубоко в свои мысли. Последнее время с ним часто это бывает; он как будто забывает о том, что рядом есть кто-то еще.
    У дома он тормозит Черного, тот всхрапывает, но останавливается, будто вкопанный. Дэмерон слезает, не глядя хватается за поводья и идет до стойла уже пешком, пристально глядя себе под ноги. Руки чуть дрожат, но несильно. Он почти не ощущает. Черный рядом успокаивающе сопит, деликатное животное.
    Дэмерон чувствует себя странно.

***

    Пока Джейна пропадает неизвестно где, Дэмерон выбирается в церковь. Пожалуй, это чуть ли не единственное место, куда он еще ходит самостоятельно. Церковь небольшая, кажется, она была здесь всегда, вросла в эту землю корнями каменных стен. Отец с матерью ходили сюда по воскресеньям, брали его с собой. Мать относилась к религии с трепетом и благоговением, отец — об отце судить сложно. Хотя, казалось бы, кто из них умер первым?
    В церкви всегда прохладно и гулко, и Дэмерон сидит на скамье, сложив руки перед собой на спинке следующего ряда. Он не молится так, как это поощряется здесь; ему всегда казалось, что идея того, что Господь услышит только тех, кто говорит определенные слова в определенном порядке, дика и абсурдна. Поэтому он просто думает о своем, в тех словах и выражениях, в которых может и умеет выразить свои мысли внутренним голосом. Прохлада обволакивает его. Немного как тогда, на высоте, когда ветер треплет шарф и только очки спасают глаза от него.
    Может быть, он за этим ощущением сюда и ходит.
    Церковь не становится для него местом спокойствия и умиротворения. Эта роскошь недостижима для него. Поэтому Дэмерон ходит сюда из привычки, из уважения к родителям, в погоне за утраченным ощущением полета — никак не за спокойствием и умиротворением. Он старается выбирать те часы, когда там будет меньше всего народу, а то и вовсе никого — чаще всего удается угадывать.
    В тишине и одиночестве, сложив руки и прикрыв глаза, Дэмерон думает неожиданно о том, что там опять задумала Джейна. Ему не слишком интересно — так, немного, как когда муха залетает в дом и стучится о стекло, фоном. Ему скорее удивительно, откуда у нее берутся силы на все это, и почему их нет у него. Потом его мысли предсказуемо сворачивают к плену, и он поспешно открывает глаза. Вокруг все та же церковь. На всякий случай Дэмерон торопится выйти из нее и добраться до дома.

***

    Выстрел оглушает на несколько мгновений.
    Сегодня плохой день.
    У Дэмерона руки трясутся так, что приклад стучит о плечо, но он упрям, как все французские бараны вместе взятые. Жестянки из-под консервов пирамидкой возвышаются на заборе в тридцати шагах. Пуля ушла куда-то, но куда — один Бог ведает. Дэмерон еще какое-то время держит винтовку у плеча и как будто целится. Она ходит ходуном в его руках. Чем больше он пытается успокоить руки, тем больше они дрожат. Наконец он сердито и обессиленно опускает винтовку, перестает пытаться разглядеть злосчастные жестянки в пятне огненно-красных кленовых листьев.
    Воздух острый от недавнего дождя. Голос чуть сбоку — звонкий, как перелив колокольчиков. Это немного сбивает Дэмерона с толку, и он вздрагивает, моментально вскидывает винтовку опять, резко разворачиваясь в сторону — Джейны. Он понимает это не сразу, а когда понимает, просто кидает винтовку в траву и слякоть, опуская голову. Не то сердито, не то виновато. Руки трясутся.
    «Мы открываем шоколадную фабрику», — говорит Джейна. Дэмерон продолжает разглядывать винтовку в невысокой траве. «Налоги платить не будем», — говорит Джейна. «Как ветераны войны», — говорит Джейна. Дэмерон с задержкой кивает. Почему-то ему важно пристреляться, наконец, отцовской винтовкой. Он не знает, почему. Зрение ни к черту, стрелять не по кому, война в прошлом, руки трясутся так, что противно — но важно пристреляться. Дэмерон мало копается в этом вопросе. Большую часть времени ему не хочется делать ничего, но иногда хочется палить по жестянкам вдали от дома, у кромки леса. Апатия немного отпускает в такие моменты, он может сердиться.
    Дэмерон вскидывает взгляд на Джейну. Стоит, сжимая кулаки по швам, а затем заставляет себя разжать пальцы.
     — Ты открываешь шоколадную фабрику, — тяжело говорит он. — Я не знаю, чем я, — машет рукой в сторону жестянок на заборе, — могу тебе пригодиться.
    Никто не представляет, как сильно его раздражают дрожащие руки. Больше, чем что-либо еще. Чем боль в локте, чем дрянное зрение, чем кошмары, чем нерешительность и чертов револьвер. Он же был сильный, смелый, уверенный, мог сделать что угодно — а теперь даже жестянки в тридцати шагах смеются над ним. Какая тут, к черту, фабрика.
    Впервые за очень долгое время Дэмерон злится открыто: лицом, голосом. Машет рукой, подбирает винтовку и идет в дом.

***

    У него уходит какое-то время, чтобы пожалеть о своих словах. Дэмерон не считает дни, но практически уверен, что почти неделя. После вспышки гнева апатия заливает его с головой, и он ютится в кладовой, закутавшись в плед, и держит руку на револьвере на полу. Все равно настолько, что даже застрелиться не хочется. Паршиво. С Джейной говорить тоже желания нет, и Дэмерон просто упивается одиночеством в темноте за закрытой дверью.
    Пока в щель под ней не заползает чужой этому дому запах.
    Дэмерон выползает из кладовой неохотно, выныривает, кутаясь в плед, щурится на свет. На дворе, оказывается, день клонится уже к вечеру, и хрупкий рыжий свет осеннего солнца заглядывает в окна. Весь дом пропитывается этим чужим запахом. Шаркая ногами, Дэмерон плетется на кухню, впервые за несколько суток понимая, как сильно хочет есть. А там — Джейна. И шоколад. Много шоколада. Плиток пять на столе, не меньше. И кружка стоит до краев полная вязкой теплой жидкостью. Дэмерон чувствует себя неловко. Прислоняется к дверному косяку, остановившимся взглядом созерцает картину великого шоколадоварения, или что это.
    Густой, сладкий запах шоколада щекочет ноздри, распространяется по дому, пропитывая все, от половиц под ногами до мебели, и плед, и, наверное, самого Дэмерона тоже. И особенно Джейну. Ему так кажется. Он наблюдает за ней безмолвно, как затаив дыхание наблюдают орнитологи за невиданными птицами. Или дети за фокусниками в цирке шапито.
    Возможно, ему удастся просто бесшумно умыкнуть одну плитку и пойти обратно. Дэмерон переводит взгляд на шоколад на столе. Потом на кружку. Запах немножко сводит с ума, наверное, это потому что он голодный, и в животе урчит.
     — Тогда на крыше был второй раз, когда я пробовал шоколад, — вдруг неожиданно даже для себя говорит он. — Ел шоколад всего девять раз. Восемь в Лафайетте.
    Ему кажется, что это звучит так, как будто он пришел с повинной. Но за что конкретно ему здесь виниться, непонятно. Дэмерон продолжает взглядом впечатывать в стол кружку с горячим шоколадом. Казалось бы, что ему стоит подойти, забрать и не обращать внимания на Джейну, если та заметит и решит возмутиться. Это его дом! Ну или теперь не совсем.
     — Руки дрожат противно, — он зябко кутается в плед, руки и правда подрагивают. — Я бы помог.
    Это почти «да», немного неловкое, совсем запоздалое, но настолько близкое к согласию, насколько Дэмерон способен выдать. Голова легкая и пустая от подкатившего голода за несколько дней. Он слабо улыбается — больше глазами, чем губами.
    Конечно, они открывают шоколадную фабрику. Чем еще им теперь заниматься?

[icon]http://i83.fastpic.ru/big/2016/1023/29/62182dafa78995669cf56881e70e0e29.jpg[/icon][status]gambler[/status][sign][/sign]

Отредактировано Poe Dameron (10.11.2016 00:25:04)

+1


Вы здесь » Retrocross » Pick-Ups & Re-Shoots » [AU] Yesterdays keep stacking up and turning into years


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC